Вейнингер в России

Аватар пользователя Дмитрий Косой
Систематизация и связи
История философии

Вейнингер ошибочно уравнял женское бесполое и еврейство в отражении женского, религия иудаизма сама по себе бесполое (закон) имеет происхождение, и только отсюда имеет влияние на ортодоксальное еврейство и не более того, и где нет онтологического для Тела, брак и половая любовь может всё менять, поэтому связи еврейства с женским никакой, бесполое как природное одинаково первично для всех, и только воспитание и половая любовь преодолевает бесполое Тела. Аналитика Вейнингера говорит только за бесполое Тела самого Вейнингера, чему не стоит придавать  философского значения. Для бесполого эрос и танатос естественны как крайние состояния, для бесполого Тела любовь и война одно, что с Вейнингером, революционерами, террористами, государственниками профашистского толка и происходит в напряжении социального, при нехватке внутреннего конфликта (полового) Телу необходимы внешние столкновения. Бисексуальное стремление - фикция заместо бесполого Тела, видимо красиво звучит, и поэтому названо так.

Бисексуальность. Вейнингер постулирует, что все биологические организмы — от простейших и до человека — определяются совмещением в них мужского и женского начал. Клетки, утверждает Вейнингер, обладают мужской и женской плазмой (он писал свой труд до открытия половых гормонов), и такое же совмещение мужского и женского можно проследить на любом уровне человеческого организма. Таким образом, все люди бисексуальны (то есть двуполы) как биологически, так и психически. Индивидуальные особенности человека определяются характерным для него соотношением мужского и женского начал. Половое влечение возникает от притяжения между мужским и женским составляющими разных индивидов, и его интенсивность описывается Вейнингером при помощи математической формулы. Она достигает максимума в тех парах, в которых мужское и женское находятся в соотношении перевернутого отражения. Например, она будет максимальной в паре, в которой у мужчины 90% мужского и 10% женского, а у женщины 90% женского и 10% мужского. Половая природа человека зиждется на промежуточных половых формах, а социально признанный пол не имеет никакого влияния на характер человека и его сексуальность. Теорию биологического и психического гермафродитизма Вейнингер использует для объяснения однополого влечения. Так, индивид, в котором 50% мужского и 50% женского, будет выискивать для себя другого подобного индивида — и их очевидный пол здесь не играет роли.

Мужское и женское. Рассматриваемые как абстрактные духовно-психологические начала, мужское и женское находятся в состоянии непримиримого конфликта. Женское начало целиком определяется половым влечением, половым актом и целями полового размножения. Постоянно соскальзывая с обсуждения женщины как идеального типа на обсуждение женщин вообще, Вейнингер утверждает, что женщина обладает непрерывной и нелокализованной сексуальностью и не обладает дифференцированным “я”. У нее нет личности, так как она целиком погружена в родовой процесс полового воспроизводства. Две ее естественные роли — проститутки и матери — равно лишены духовного или морального содержания, поскольку являются лишь продолжением женской непрерывной сексуальности. Вообще сферы интеллектуальной деятельности, духа, творчества и гениальности закрыты для женщины. Исключение составляют те биологические женщины, в которых процент мужского приближается к 50. По своей природе они близки к мужчинам, что и объясняет их способность к творчеству. Типичная же женщина не ведает разницы между чувством и мыслью, и мышление ее носит непроясненный внелогический характер. Ее психическая жизнь сводится к половому вожделению — и вожделеет она не конкретного мужчину, а мужественность вообще. В онтологическом смысле женщина представляет собой Ничто, и форма, смысл и ценность привносятся в нее мужчиной, к которому она прилепляется, используя для этого половое влечение и половой акт.

Еврейство. Соотношение женского и мужского повторяет себя в соотношении еврея с арийцем. Вейнингер — еврей, перешедший в протестантизм, — не устает подчеркивать, что говорит о еврействе как духовной тенденции, а не о реальных евреях, что, однако, не отменяет выраженно антисемитской направленности его рассуждений — точно так же, как абстрактный характер используемой им категории женского начала не отменяет их женоненавистнической сущности. По Вейнингеру, евреи своим психическим складом приближаются к описанному им с таким отвращением женскому типу. Еврейские мужчины женоподобны, и их жизнь проистекает в семейно-половом мире, а жизнь духа, нравственность, гениальность и гражданственность им недоступны. В оппозиции материи и духа, природы и культуры еврей, как и женщина, противостоит духу и культуре.

В своей объемной книге Вейнингер философски интерпретирует данные современных ему естественных наук, освещавших феномен пола — понятого как единство биологического пола, гендера и сексуальной ориентации. Согласно Вейнингеру, пол является ключом к пониманию онтологии человека и судеб человечества. Естественно-научная аргументация книги “Пол и характер” представляет собой компендиум современных автору научных данных по вопросам сексуальности, а философские, социальные и политические интерпретации — радикализацию довольно распространенных на рубеже веков критических суждений о направлении развития европейской культуры. Оригинальность книги заключалась не столько в преподнесенных в ней данных позитивистской науки и социофилософском анализе, сколько в неожиданно лирической интонации автора, переживавшего анализируемые им абстрактные явления и процессы как личную метафизическую трагедию апокалиптических масштабов и последствий.

В современной ему культуре Вейнингер с ужасом наблюдает триумф женского и еврейского начал и отмирание мужественности и духовной жизни. Симптомами этого катастрофического положения, с его точки зрения, являются эффеминизация мужчины, начавшего по-женски определять себя через половой акт и сексуальность, а также стремление женщин к общественной роли, чудовищное умножение промежуточных половых форм и распространение еврейского “торгового духа”. По Вейнингеру, все это — элементы культурной деградации, ведущей к смерти цивилизации. Чтобы свернуть с этого гибельного пути, женщине необходимо преодолеть женское, а евреям — еврейское. Современному человеку необходимо сбросить с себя цепи полового вожделения и отказаться от полового акта. Похожее на ницшевскую формулу “преодолеть человека”, преодоление женщины и еврея не означает угнетения тех и других — оно означает преодоление женского и еврейского в отдельном человеке.
Русские критики справедливо находили в теориях Вейнингера хорошо знакомые в России идеи: вейнингеровское женское начало (Ж) напоминало им о вечной женственности, подвергнутой естественно-научному анализу, а его призыв к отказу от полового акта — о толстовских сочинениях на темы половой морали. Усвоение и трансформация идей Вейнингера в символистской среде представляют собой большую тему, затронутую в исследовательской литературе пока лишь частично: Лора Энгельштейн блестяще проанализировала связи между книгой Вейнингера и философией пола Василия Розанова, а Эрик Найман указал на присутствие вейнингеровского пласта в философии Бердяева.
Отто Вейнингер в русской революции
В этой заметке мы постараемся очертить место Отто Вейнингера в идеологическом пространстве российской революционности. Иначе говоря, в явлении вейнингерианства нас будет особо интересовать один аспект, а именно политические смыслы, которые книга и судьба австрийского мыслителя приобрели в революционной России. Для их реконструкции мы обратимся к истории одного — наиболее влиятельного — русского перевода.
Отто Вейнингер, конечно же, не мог принять личного участия ни в первой, ни во второй русской революции. Он покончил с собой 3 октября 1903 года, в возрасте двадцати трех лет, пустив себе пулю в сердце в снятой накануне комнате венского дома — того самого, в котором умер Бетховен. Обстоятельства самоубийства Вейнингера произвели сенсацию в австрийской и европейской печати — несмотря на то, что издание “Пола и характера” четырьмя месяцами ранее не вызвало в ней почти никакой реакции. Поступок Вейнингера завершил собой цепь событий — защита философской диссертации в Венском университете и обращение из иудаизма в протестантизм, публикация книги, молчание прессы, обвинения в плагиате, депрессия. Самоубийство было, однако, объяснено прессой прежде всего как выход из того состояния метафизического отчаяния, которое сказалось в опубликованном труде. Мелодраматическая смерть, послужившая, по выражению современного историка, “мрачной рекламой” ученому сочинению Вейнингера, вызвала волну интереса к его теориям и жизни: последовали новые немецкие издания “Пола и характера”, многочисленные переводы и биографические штудии.
В России книга имела огромный успех среди учащейся молодежи. Вот как вспоминал свое гимназическое впечатление от чтения Вейнингера Моисей Альтман в дневнике 1922 года:
Помню, как впервые прочел я “Пол и характер” в декабре 1912 года, когда я лежал в скарлатине, <...> какое сильное произвело на меня это произведение впечатление. Весь мир я узрел по-новому, впервые ощутил в душе “великую серьезность”, о которой говорит Ницше. Мне было 16 лет, но, помню, именно в тот год вновь пробудился мой уже несколько лет до этого спавший гений. Меня словно подменили, когда я встал с одра болезни, я встал как бы другим, чужим прежнему “себе”, на самом деле, я думаю, я стал именно собой. С тех пор многое для меня пришло и прошло. Вейнингер остался <...>.
Уже в предисловии к первому изданию Аким Волынский сообщал, что “под влиянием идей Вейнингера и как бы увлекаемые примером его трагической смерти, за границей покончили с собой три <российские> девушки, две еврейки и одна славянка”. Как бы ни относились российские критики к вейнингеровской теории (а ее научная ценность многими ставилась под сомнение), общим местом их откликов стало суждение, что его книга — это “драгоценный психологический документ гениального юноши” (Белый). Жанр этого документа был легко узнаваем — в прессе в это время освещалась “эпидемия самоубийств” среди русской молодежи, широко интерпретировавшаяся как результат поражения революции. Предсмертные письма самоубийц печатались в газетах.
Биографическая легенда, сопутствовавшая появлению русского перевода “Пола и характера”, способствовала именно такому пониманию жанровой функции книги. Согласно этой легенде, Вайнингер покончил с собой немедленно по завершении книги, вышедшей уже после его смерти. (Волынский в предисловии писал: “Он написал эту книгу и, вслед за тем, покончил с собой <...> Чувствуешь естественность подобной развязки”.) Мережковский разъяснял, что Вейнингер “коснулся” вопроса “о двух полюсах мира, о бытии и небытии, о мужском и женском в их вечной, нездешней противоположности” — “и жизнью поплатился за одно прикосновение”. Самоубийство Вейнингера было прочитано как непосредственный перевод его метафизики в поступок, а книга — как личное письмо, документирующее связь философского мышления автора с его собственной судьбой.
“Появление ее [книги] в 1903 г. вслед за самоубийством автора вызвало в обществе шум и треск, как от взрыва гранаты”, — писал Волынский в предисловии. Помимо характерным образом перевернутого порядка событий, сравнение со взрывом здесь весьма любопытно. Дело в том, что к взрывам и бомбам имел прямое отношение Владимир Лихтенштадт — переводчик Вейнингера. В качестве “техника” боевого отряда эсеров-максималистов он готовил взрывчатку для крупных террористических акций, включая взрыв дачи премьер-министра Столыпина на Аптекарском острове 12 августа 1906 года. В результате этого взрыва 24 человека, включая детей, находившихся на даче, были убиты и 25 — тяжело ранены (Столыпин не пострадал). Двадцатипятилетний Лихтенштадт был арестован 14 октября 1906 года. Над переводом книги Вейнингера он начал работать в заключении, в Петропавловской крепости, в ожидании вероятного смертного приговора. 21 августа 1907 г. Лихтенштадт был приговорен к смертной казни через повешение, однако при конфирмации приговора тремя днями позже генерал М.А. Газенкампф заменил его бессрочной каторгой.
Об аресте Лихтенштадта, суде над ним и о его работе над переводом “Пола и характера” сообщалось в прессе. Так как Лихтенштадт переводил книгу Вейнингера в спешке и в сложных условиях, текст перевода нуждался в редактировании, которое было поручено издательством “Посев” Акиму Волынскому. В предуведомлении “От редактора” Волынский демонстрирует солидарность с молодым узником-террористом: “...я чувствую потребность мысленно пожать руку переводчику, оказавшему мне честь доверием к моему редакторскому труду”.
Владимир Лихтенштадт происходил из высокообразованной ассимилированной еврейской семьи (отец — судья, мать — переводчик французской литературы). Будучи студентом математического факультета Петербургского университета, он также изучал философию в Лейпцигском университете. Вместе с матерью и женой он был арестован на даче в Лесном после очередной крупной операции максималистов — экспроприации в Фонарном переулке. (Мать и жена были вскоре отпущены за недостаточностью улик.) В заключении Лихтенштадт отказался от услуг защитника. 23 августа 1907 года, после того как ему был зачитан смертный приговор, Лихтенштадт написал прощальное письмо жене, в котором он цитировал Ницше (“вспоминаю о <...> “смерти вовремя””) и говорил, что надеется провести свои последние часы, перечитывая “Заратустру”.
Лихтенштадт был освобожден из Шлиссельбургской крепости, где он отбывал наказание, после Февральской революции. Его письма к бывшей (к тому времени) жене, написанные после освобождения, сочетают политический анализ развития событий в Петрограде с философским самоанализом. Примкнув к “правым меньшевикам”, Лихтенштадт занялся культурно-политической работой, с тревогой следил за большевистской угрозой — он был убежден, что большевики ведут страну в “бездну”. 21 мая 1917 года он пишет, что главный порок большевистских лидеров — в том, что они не видят трагедии, совершающейся в стране. “Истинный трагический герой <...> сознательно идет на гибель, и гибнет, ценою жизни спасая более дорогие ценности”. 25 октября Лихтенштадт был в Смольном. В течение следующего года его отношение к большевикам постепенно менялось, и после революции в Германии он переживает крутой мировоззренческий перелом. Он принял решение стать “солдатом большевизма”, чтобы “искупить” неприятие большевистского переворота — свою главную ошибку (“в жизни я слепо прошел мимо жизни”). Объясняя свое решение идти в Красную армию, он пишет: “Общее и личное совпало — это такое редкое счастье — надо жить, можно жить, борясь за что-то огромное, необъятное, почти космическое — таких моментов так мало в истории! Пусть мы погибнем <...> — мы прожили хоть минуту так ярко, как не жил никто до нас, как сотни лет не будут жить никто после нас...”. “Уходить <...> к жизни”, “спасаться через борьбу” — с такими словами Лихтенштадт вступает в партию большевиков, с просьбой послать его комиссаром на фронт. Ницшеанский язык самоанализа дополняется прямой отсылкой к Ницше в одном из последних писем. Дивизионный комиссар Красной армии Владимир Лихтенштадт-Мазин погиб 19 октября 1919 года на фронте Гражданской войны.
Как мы уже отмечали, самоубийство Вейнингера — “юного гения” из Вены — интерпретировалась в России как поступок метафизический. Оно означало успех Вейнингера в реализации трагического и радикального жизненного сценария, отразившего принципиально важную для модернизма ницшеанскую “философию жизни”. Обстоятельства перевода книги Вейнингера на русский еще раз демонстрируют, как ницшеанский поиск трагического сливался в революционной России с экстремистским политическим жестом.
Личность Вейнингера сохранила свою огромную привлекательность для части интеллектуальной российской молодежи, чье умственное взросление прошло в революционные годы. Что бы ни думали эти люди об идеях Вейнингера, привязанность — почти сентиментальная — к его личности с годами не проходила. Юрий Нагибин вспоминал, как уже в 1930-х годах Вейнингер был излюбленной темой разговоров Андрея Платонова: “Помню его фразу: “Бедный, бедный мальчик!”, произносимую так тепло и сочувственно, будто юный и запутавшийся Вейнингер плакал в соседней комнате”. Эта теплота чувствуется и в очерке совсем еще юного Платонова “Душа мира” — гимне вечной женственности, напечатанном в 1920 году в воронежской газете “Красная деревня”. По Платонову, женщина влюблена “в далекий образ совершенного существа — сына, которого нет, но который будет”. В этой любви к дальнему — искупление мира. У женщины “нет личности”, потому что она стала “душой мира”.
Мыслитель Отто Вейнингер <...>, — продолжает Платонов, — в своей главной книге “Пол и характер” проклял женщину. <...> Я мог бы опровергнуть эту книгу от начала до конца, но сделаю это в другом месте. Нас эта книга интересует как вопль погибающего — ибо, вынув душу из мира — женщину — Вейнингер зашатался и исчез в вихре безумия (он убил себя юношей). Прощение честному.
Книгу Вейнингера Платонов рассматривает как лирический документ, а его честность — как результат соответствия трагической судьбы метафизическому мышлению; иными словами, для Платонова Вейнингер аутентичен до смертного конца.
Что касается платоновского “опровержения” Вейнингера, то на эту роль претендует, как кажется, рассказ “Фро” (1936). Героиня рассказа, Фро, — платоновская версия вечной женственности. В ней подчеркиваются те черты, которые Вейнингер видел в женщине, — ее незавершенность, незаконченность без мужчины, ее непрерывная и всепоглощающая сексуальность и отсутствие у нее способности к логическому мышлению и абстрактно-духовных нужд. Федор, муж Фро, — воплощение мужского начала: мир сексуального ему тесен, его влечет духовно-интеллектуальный труд по преображению “таинственных сил природы”. Дело Федора — дело “коммунизма и науки”, ведущее к “коренному изменению жалкой души человека”. Конфликт между женским и мужским — непримиримый, по Вейнингеру, — у Платонова разрешается в образе ребенка-музыканта, представляющего человечество будущего, которое рождается в совокуплении мужского и женского и в котором состоит метафизическое искупление женского начала. Мир созидания коммунистического будущего представляется Платонову сугубо мужским, но без женщины-матери он лишен смысла.
Вейнингеровские категории “бисексуальности”, “мужского”, “женского”, а также “еврейства” входят в несколько иное соотношение в другом классическом тексте революционной литературы — рассказе Исаака Бабеля “Мой первый гусь”. Бабелевский нарратив начинается с эротизированного описания комдива Савицкого (“я удивился красоте гигантского его тела”) и трансформируется к концу текста в эротизм другого рода (“я видел сны и женщин во сне”). Между этими двумя точками “кандидат прав петербургского университета” проходит инициацию в казацкое братство — через символическое убийство (гуся), символическое насилие над женщиной (старуха, которая, как и рассказчик, носит очки) и символический отказ от своего еврейства (поедание свинины с казаками). Связь еврейства и женского начала — это маркированно вейнингеровский мотив, особенно в контексте двуполости героя. Преодолевший в себе (в духе Вейнингера) одновременно женщину и еврея, герой принят эскадроном — революционным маскулинным союзом “парней” и “мужиков”. Но гендерная амбивалентность остается неразрешенной как в самом этом союзе (где бойцы спят “с перепутанными ногами” и герою от них приходится “ласка”), так и в герое — чье “сердце, обагренное убийством”, немужественно “текло” (финальное слово рассказа).
Еще один текст, в котором фигурирует “Пол и характер” Вейнингера, — это пастернаковский “Доктор Живаго”. 10-я глава романа буквально нашпигована отсылками к Вейнингеру (приезжий анархист, читавший в Пажинске лекцию о поле и характере; эмиссар большевистского ЦК — покаявшийся эсер “товарищ Лидочка”, точно женщина влюбленный в юного партизанского командира Ливерия Микулицына). В этой главе Пастернак связывает революционный экстремизм масс с кризисом пола (помимо двуполого комиссара, в ней фигурируют проституция, сифилис и онанизм). Видимо, этой связью и объясняются отсылка к Вейнингеру с его радикализмом и “с его безысходной болью пола, достигающей высшего трагизма” (Бердяев).

В России теорию пола, родственную вейнингеровской, выстроил В.В. Розанов в книге “Люди лунного света. Метафизика христианства” (1911 г. — первое издание, 1913 г. — второе, существенно дополненное). В своих рассуждениях о текучести пола в человеке Розанов не ссылается на Вейнингера, и, возможно, он (как и З. Гиппиус) пришел к ним независимо от австрийского философа, на основе знакомства с общими источниками — сексологическими сочинениями Рихарда Краффт-Эбинга, Августа Фореля, Магнуса Гиршфельда и др. Однако культурфилософские заключения, сделанные Розановым из описанных современной наукой феноменов половой жизни, были диаметрально противоположны выводам Вейнингера: австрийский философ был против полового влечения и сексуальности, а Розанов — обеими руками за.
По Розанову, “содомическое” – начало двуполости, склоняющейся с гермафродитизму, — так же первоприсуще человечеству, как и гетеросексуальность. Розановский “Содом” подразумевает не столько практику содомского греха, сколько враждебность к гетеросексуальности и деторождению. Борением двух начал (солнечного и лунного, прокреативного и содомического) Розанов объясняет религиозные, культурные и политические коллизии человеческой истории. Связав начало гетеросексуальной энергии с еврейством, а “духовную содомию” — с христианством, Розанов обвинил всю христианскую культуру в подавлении животворящей половой основы в человеке. Вейнингеру от Розанова досталось недоброе слово в первом коробе “Опавших листьев”: Из каждой страницы Вейнингера слышится крик: “Я люблю мужчин!” — “Ну что же: ты — содомит”. И на этом можно закрыть книгу. По Розанову, “содомит” переносит свой зачастую неосознанный однополый импульс в аскезу, творчество и духовную жизнь. Выраженно гомосексуальных людей Розанов именовал “третьим полом” или ученым словом “урнинг” — терминами, введенными в оборот немецким публицистом К. Ульрихсом и широко использованными Магнусом Гиршфельдом.
Во втором издании “Людей лунного света” Розанов в качестве специального приложения поместил “Поправки и дополнения Анонима”. Аноним — отец Павел Флоренский, с которым Розанов вел переписку, касавшуюся, в частности, философских вопросов пола. В своих “поправках” Аноним возражает одновременно Розанову и Вейнингеру и очерчивает собственную теорию однополого влечения. Этой теории — полемической по отношению к Вейнингеру, повторенной Флоренским неоднократно и, видимо, хорошо им обдуманной — и посвящена эта заметка. В ней мы обсудим одну параллель (а возможно, и источник) теории Флоренского, восходящей к культуре англо-французского католического декаданса, и охарактеризуем роль вышеупомянутых идей Флоренского в истории дебатов о сексуальности, стимулированных книгой Вейнингера.
http://magazines.russ.ru/nlo/2004/65/bern13.html Евгений Берштейн. Трагедия пола: две заметки о русском вейнингерианстве

Связанные материалы Тип
Геи и содом Дмитрий Косой Запись
Флоренский и бесполое Дмитрий Косой Запись
феминизм Дмитрий Косой Запись
пол как тайна (диалог) Дмитрий Косой Запись