Тело матери как объект сопротивления

Аватар пользователя Дмитрий Косой
Систематизация и связи
Философская антропология

Весь этот первый том его автобиографии проникнут историей глубочайшего восхищения -  восхищения матерью. Перед нами портрет одного из великих родителей-наставников, самозабвенного фанатика высокой европейской культуры в эпоху, когда подобных родителей еще не перекрестили в самовлюбленных “тиранов”, а их детей - в “пятерочников”, если использовать филистерский ярлык современности, клеймящей презрением все, что отмечено ранней зрелостью и интеллектуальной страстью. 

“Мать, превыше всего ставившая великих писателей”,  всем восхищалась первой и пылко, даже безжалостно разжигала это восхищение в других. Воспитание Канетти состояло в том, что он поглощал книги и пересказывал их матери. Не говоря о ежевечерних чтениях вслух и жарком обсуждении всего прочитанного, всех писателей, которыми они вдвоем восхищались.  Что-то они, случалось, открывали порознь, но к восхищению все равно должны были прийти вместе, а разногласия побеждались в мучительных спорах, пока один,  рано или поздно,  не сдавался. Материнская установка на восхищение порождала замкнутый, тесный мир, ограниченный верностью и отступничеством. Каждый новый предмет восхищения мог перевернуть жизнь.  Канетти описывает, как его мать была потрясена и на неделю выбита из себя, услышав “Страсти по Матфею”. В конце концов она разрыдалась от ужаса, что после Баха захочет только слушать музыку, а “с книгами покончено”.  Тринадцатилетний Канетти успокоил мать, уверив, что ей еще обязательно захочется вернуться к книгам.

“С удивлением и восторгом” следя за перепадами и непримиримыми противоположностями в характере матери, Канетти вовсе не закрывает глаз на ее жестокость. То, что любимым ее современным писателем долгие годы был Стриндберг (следующее поколение, вероятно, назвало бы Д.Г.Лоуренса), - знак по-своему зловещий. Упирая на  “воспитание характера”, эта ненасытнейшая из читательниц нередко обрушивалась на своего любознательного сына с упреками в том, что он гонится  за “мертвым знанием”, уходит от “грубой реальности”,  а книги и разговоры о них лишают его “мужественности” (женщин она презирала, замечает Канетти). Канетти рассказывает, до чего раздавленным ею он иногда себя чувствовал и как он превратил это чувство в освобождение. Чувствуя в себе склонность матери  всем сердцем к чему-то привязываться, он начал бунтовать против лихорадочности ее восторгов, против узости материнских пристрастий. Его ориентирами стали терпение  (“монументальное терпение”), непоколебимость, широта интересов.  В мире его матери не было животных - только великие люди; Канетти нашел место и тем, и другим. Она была предана только литературе, а науку ненавидела; он с 1924 года принялся за изучение химии в Венском университете и в 1929-м защитил диссертацию. Она выставляла его интерес к первобытным народам на смех; он, готовясь засесть за “Массу и власть”, признался: “Одна из серьезнейших задач моей жизни - по возможности узнать все мифы всех народов”.  

Роль пассивной жертвы  для Канетти неприемлема. В портрете матери он подчеркивает бойцовские черты. Кроме того, в нем нередко проглядывает своего рода установка на победу - непоколебимый отказ от трагедии, от неисцелимых страданий, который связан, вероятно, с его неприятием конечности, смерти и которому Канетти в огромной мере обязан своей энергией: неистребимой способностью восхищаться и цивилизованным воздержанием от жалоб.

На внешние проявления мать Канетти была скупа: малейшая ласка приравнивалась к событию. Другое дело - разговор: споры, подначки, размышления,  рассказы из жизни, - тут она кипела и не знала удержу. Орудием страсти ей служил язык: слова и еще раз слова.  Язык и для Канетти стал “первым самостоятельным шагом”:  в пансионе он в четырнадцать лет выучил немецкий, на котором говорили в Швейцарии (мать “просторечные” диалекты ненавидела). Но язык их и связывал: написав пятиактную трагедию латинскими стихами (с немецким переводом - в расчете на мать - под каждой строкой громада заняла 121 страницу), он посвятил и послал ее матери, требуя от нее подробнейшего отзыва. 

Кажется, Канетти не в силах остановиться, перечисляя умения, которыми обязан материнскому примеру и урокам: то, что он развил в себе ей наперекор, - упрямство, независимость ума, сообразительность - тоже великодушно приобщено к ее дарам. Даже быстротой мысли, фантазирует Канетти (а для ранних детей мысль - разновидность скорости), он обязан живости ладино, на котором говорил ребенком. Поразительный процесс, в который превращается учеба для детей раннего интеллектуального развития, Канетти воссоздает во всей сложности и  куда полней и поучительней, чем это сделано в “Автобиографии” Милля и сартровских “Словах”.   Для Канетти способность восхищаться неотрывна от умения учиться: первая теряет глубину без второго. Ученик исключительный, Канетти хранит неистребимую  привязанность к учителям - чувство, которое они нередко (и даже чаще всего) внушают, сами того не ведая. Так пансионский учитель, перед которым он сейчас “преклоняется”, завоевал его преданность своим безжалостным поведением во время экскурсии класса на городские бойни. Поставленный учителем перед чудовищным зрелищем, Канетти понял, что никогда не сможет “перешагнуть”  через убийство животного. Мать, даже бывая резкой,  каждым своим словом приводила Канетти в боевую готовность. “Непрекословящий ученик, - с достоинством говорит Канетти, -  по-моему просто опасен”.

Канетти - скорей “ушеслышец”, чем “очевидец”. Кин в “Аутодафе” время от времени пробует почувствовать себя слепым, открыв, что “слепота - это орудие против пространства и времени, и  вся наша жизнь - одно долгое ослепление”. Особенно после “Массы и власти” - в книгах с характерными названиями “Голоса Марракеша”, “Недреманное ухо”, “Язык-освободитель” -  Канетти подчеркивает моралистическую роль уха и (продолжая вариации на тему ослепления) явно третирует глаз. Разговор о самом важном у него  - хотя бы под видом метафор  уха, рта (языка) или горла -  немедленно переходит в похвалу слуху, речи и дыханию.  Когда Канетти замечает, что “самые оглушительные у Кафки слова - это слова о вине перед животными”, прилагательное воспроизводит тот же неотвязный мотив.

Что здесь слушают - это голоса, и воспринимаются они ухом. (Ни о музыке, ни о каком другом из несловесных искусств у Канетти речи нет.) Ухо же - орган внимательный, скромный, более пассивный, более непосредственный и  не такой разборчивый, как глаз. Не доверяя глазу, Канетти не желает иметь ничего общего с эстетской изощренностью чувств, как правило, превозносящей истину и удовольствия видимого, иначе говоря - поверхности. Возвращение суверенных прав слуху - навязчивая, сознательно архаизируемая тема позднего Канетти.  Этим он исподволь восстанавливает архаический разрыв между еврейской и греческой культурами, противополагая культуру уха культуре глаза, а этику - эстетике.

Канетти приравнивает знание к слушанию, а слушание - к способности все слышать и на все откликаться. Урожай необыкновенных впечатлений, собранный за поездку в Марракеш, для Канетти объединяется такой характеристикой, как внимание к “голосам”, которое он пытается в себе воспитать. Внимание и есть  внешний сюжет книги. Рассказывая о бедности, нищете и уродстве, Канетти все время старается слушать - быть на самом деле внимательным к словам, крикам и нечленораздельным звукам “на грани существования”. Его эссе о Краусе - портрет того, кто воплотил для Канетти идеальный слух и идеальный голос одновременно. Канетти отмечает, что Крауса преследовали голоса, что уши его были всегда открыты и, вместе с тем,  что “по существу Краус был оратором”.Сравнение писателя с голосом - метафора настолько стертая, что есть риск пропустить мимо ушей смысл  (и притом буквальный смысл!)  того, что здесь  имеет в виду Канетти. Голос для Канетти - свидетельство неопровержимого присутствия. Относиться к человеку как к голосу значит наделять его авторитетом, подразумевая, что  слушатель слышит сейчас то, что должно быть услышано.  

Как ученый эрудит в новелле Борхеса, перемежающий реальные знания  выдуманными, Канетти любит причудливые перескоки знания, эксцентричные классификации, внезапную смену тона. Так  “Масса и власть” -  “Masse und Macht” -  объясняет  приказ и послушание примерами из физио- и зоологии  и, может быть,  наиболее оригинальна там, где расширяет понятие множества до коллективных единств, которые составлены не из людей, но, “напоминая толпу”, “чувствуют себя ею”, что “в мифе, сне, языке и песне фигурирует уже как символ толпы”. (К подобным единствам-множествам в изобретательном каталоге  Канетти  принадлежат огонь, дождь, пальцы руки, пчелиный улей, зубы, лес, змеи из белой горячки.) Вообще “Масса и власть”  многим обязана скрытым или неумышленным научно-фантастическим образам предметов либо частей предметов, ведущих себя со сверхъестественной самостоятельностью, - метафорам непредсказуемых движений, темпов, объемов. Канетти обращает время (историю) в пространство, где сами по себе копошатся фантастические тучи биоморфных множеств - разнообразные формы Огромного Животного, именуемого Толпой.  Толпа движется, вопит, пучится, ширится, убывает. Варианты ее поведения объединены попарно: по Канетти, существуют толпы быстрые и медленные,  ритмичные и расслабленные, закрытые и открытые. Куча (еще одна разновидность толпы) жалуется и терзает, бывает сосредоточена в себе и  обращена вовне. 

Как исследование по психологии и структуре власти, “Масса и власть” возвращает нас назад, к рассуждениям девятнадцатого века о толпе и массе, чтобы изложить поэтику политического кошмара. Приговором Французской революции, а позднее - Коммуне, стали идеи множества книг девятнадцатого столетия о толпе (настолько же общеизвестных тогда, насколько вышедших из обихода сегодня) - от “Необычайных заблуждений народа и безумия толпы” Чарлза Маки (1841) до восхищавшей Фрейда лебоновской “Толпы”(1895) и  “Психологии революции” (1912). Но если предшественники Канетти вполне удовлетворялись, заклеймив патологию толп и прочтя на сей счет соответствующую мораль, то Канетти стремится объяснить, раз и навсегда объяснить, скажем, разрушительную суть толпы (“которую часто называют ее отличительной чертой”) с помощью биоморфных  аналогий. В отличие от Лебона, открывшего судебное дело против революции во имя статус-кво (наименее жестокой из диктатур, по Лебону), Канетти выносит приговор власти  как таковой.

Рассматривающий власть на примере толпы и вне таких понятий, как “класс” или “нация”, прежде всего отстаивает антиисторизм своего подхода. Канетти не ссылается ни на Гегеля,  ни на Маркса не потому, что настолько самонадеян и не желает-де опускаться до общеизвестных имен, а потому, что всем строем мысли он антигегельянец и антимарксист. Антиисторичность и политический консерватизм скорее сближают Канетти с Фрейдом, хотя фрейдистом его никак не назовешь. Канетти - это Фрейд за вычетом   психологии: опираясь на источники, незаменимые и для Фрейда, - автобиографию психотика Шребера, материалы по антропологии и истории древних религий, лебоновскую теорию толпы, - он приходит к абсолютно иным представлениям о групповой психологии и структуре  личности. Как и Фрейд, Канетти видит прототип массового (читай, иррационального) поведения в поведении религиозном, и львиная доля “Массы и власти” - это рассуждения рационалиста о религии. Скажем, то, что Канетти называет скорбящей массой, есть попросту другое название для религий скорби, блестящий анализ которых он дает, сопоставляя неторопливость католического благочестия и обряда (всегдашний страх церкви перед открытыми эмоциями толпы!) и неистовый плач по покойному   у исламских шиитов.

Опять-таки в духе Фрейда, Канетти растворяет политику в патологии, рассматривая общество по образцу сознания - разумеется, первобытного сознания, -  деятельность которого предстоит расшифровать. Поэтому он ничтоже сумняшеся переходит от понятия массы  к “массовой символике” и анализирует социальные группы и типы сообществ как движение массовых символов. В известном смысле, аргументация в терминах массы достигает предела, когда  Канетти отводит Французской революции ее подлинное место, видя в ней не столько выброс разрушительных сил, сколько “массовый национальный символ” французов.

Для Гегеля и его последователей историческое (область иронии) и природное - явления в корне противоположные. В “Массе и власти” история трактуется как “природа”.  Канетти спорит с историей, а не о ней. Сначала идет описание массы, затем - в качестве иллюстрации  - следует глава “Масса в истории”.
http://krotov.info/libr_min/03_v/ey/l_06.htm Зонтаг. МЫСЛЬ КАК СТРАСТЬ 

Связанные материалы Тип
метаморфозы бесполого Тела Дмитрий Косой Запись
толпа как бесполое Тела Дмитрий Косой Запись
паника в толпе Дмитрий Косой Запись
репрессии Дмитрий Косой Запись
Онтология Тела по Спинозе Дмитрий Косой Запись
Спиноза о сознании Дмитрий Косой Запись
Спиноза о выборе Дмитрий Косой Запись
Делёз о бесполом Тела Дмитрий Косой Запись
феминный мужчина Дмитрий Косой Запись
Спиноза о познании Дмитрий Косой Запись
о пустоте как высшей реальности Дмитрий Косой Запись
Феминный мужчина о женщине Дмитрий Косой Запись
государственная измена Дмитрий Косой Запись
Эффект потери Тела Матери Дмитрий Косой Запись
война и мир Дмитрий Косой Запись
страсти и бесполое Тела Дмитрий Косой Запись
запрос либерализма на "порядок" Дмитрий Косой Запись
мир бесполого Тела Дмитрий Косой Запись
материя как производное духа Дмитрий Косой Запись
ненависть Дмитрий Косой Запись
о сближении либерал-фашизма с уголовной сферой Дмитрий Косой Запись
объект сопротивления и сомнения тот ли Дмитрий Косой Запись
Мастер Дмитрий Косой Запись
притчи мудрецов Дмитрий Косой Запись
эволюция либерализма Дмитрий Косой Запись
объект сопротивления маркиза Де Сада Дмитрий Косой Запись
бесполое религиозного Дмитрий Косой Запись
воля к власти как "стремление к смерти" Дмитрий Косой Запись
о проституции Дмитрий Косой Запись
от понимания к эротомании Дмитрий Косой Запись
идеология бесполого Тела Дмитрий Косой Запись
Спаситель о любви Дмитрий Косой Запись
бесполое о женщине Дмитрий Косой Запись
диалог и политика Дмитрий Косой Запись
рациональное и иррациональное Дмитрий Косой Запись
кастрирующая женщина Дмитрий Косой Запись
Валери Соланас Дмитрий Косой Запись
Вейнингер Дмитрий Косой Запись
Флоренский и бесполое Дмитрий Косой Запись
российская мать Дмитрий Косой Запись
Бессмертие Дмитрий Косой Запись
бесполое в мистическом опыте Дмитрий Косой Запись
пассивный "геноцид" Дмитрий Косой Запись
диалог о счастье Дмитрий Косой Запись
страх и политика Дмитрий Косой Запись
философия бесполого Тела Дмитрий Косой Запись
феминизм Дмитрий Косой Запись
женщина как часть мира Дмитрий Косой Запись
арабская философия о едином Дмитрий Косой Запись
бесогон и проповеди Дмитрий Косой Запись
ислам. изобретение толпы Дмитрий Косой Запись
эротика бесполого Тела Дмитрий Косой Запись
философия и диалог Дмитрий Косой Запись
необъяснимое Дмитрий Косой Запись
от объекта сопротивления к фикции самосознания Дмитрий Косой Запись
манифест нигилизма Дмитрий Косой Запись
рациональное шизоидного Тела Дмитрий Косой Запись
шизоидное Тела о суверене Дмитрий Косой Запись
порноиндустрия Дмитрий Косой Запись
гомосексуальное Тела Дмитрий Косой Запись
Бибихин Дмитрий Косой Запись
арифметика любви Дмитрий Косой Запись
либерализм о браке Дмитрий Косой Запись
бесполое Тела и влечения Дмитрий Косой Запись
ненависть и фашизм Дмитрий Косой Запись
онтология шизоидного Тела Дмитрий Косой Запись
Путин и объект сопротивления Дмитрий Косой Запись
женщина в мыслях и афоризмах Дмитрий Косой Запись
судьба женщины Дмитрий Косой Запись
психоанализ о цивилизации Дмитрий Косой Запись
кто победил Дмитрий Косой Запись
ошибка Путина Дмитрий Косой Запись
Шекспир о половом Тела Дмитрий Косой Запись
Шекспир о шизоидном Тела Дмитрий Косой Запись
любовь бесполого Тела Дмитрий Косой Запись
политик Лимонов Дмитрий Косой Запись
политик Лимонов Дмитрий Косой Запись
фасилитатор Дмитрий Косой Запись
Онтология Тела Чикатило Дмитрий Косой Запись
страх смерти Дмитрий Косой Запись
нарцисс Дмитрий Косой Запись
Шпаликов. Человек без прошлого Дмитрий Косой Запись
Рерих. Творец человека будущего Дмитрий Косой Запись
жизнь как сон Дмитрий Косой Запись
война как призвание Дмитрий Косой Запись
шизоидное Тела Хайдеггера Дмитрий Косой Запись
супружеская измена Дмитрий Косой Запись
христианство и плоть Дмитрий Косой Запись
эпос шизоидного Тела Дмитрий Косой Запись
объект сопротивления по Фрейду Дмитрий Косой Запись
Конфуций о женщине Дмитрий Косой Запись
диалог о жизни Дмитрий Косой Запись
толпа и марксизм Дмитрий Косой Запись
поэзия любви Дмитрий Косой Запись
бесполое Тела в сексуальном Дмитрий Косой Запись
ошибка Дмитрий Косой Запись
половое Тела и диалог Дмитрий Косой Запись
Единое толпы Дмитрий Косой Запись
диалог как представление Дмитрий Косой Запись
объект сопротивления Гамлета Дмитрий Косой Запись
Тело и практики общения Дмитрий Косой Запись
чувство природной женщины Дмитрий Косой Запись
диалог о суверене и глобализме Дмитрий Косой Запись
сексуальные излишества Дмитрий Косой Запись
половое, шизоидное и бесполое Дмитрий Косой Запись
либеральный рынок Дмитрий Косой Запись
женщина и сексуальный опыт Дмитрий Косой Запись
бесполое Тела и язык Дмитрий Косой Запись
объект сопротивления в реальном Дмитрий Косой Запись
любовь в объекте сопротивления. Дмитрий Косой Запись
женщина о мужчине Дмитрий Косой Запись
шизоидное Тела о любви Дмитрий Косой Запись
Великая Мать Дмитрий Косой Запись
объект сопротивления по Монтеню Дмитрий Косой Запись
Фрейд о женщине и либидо Дмитрий Косой Запись
толпа по Павлову Дмитрий Косой Запись
бесполое как политическое Дмитрий Косой Запись
о женском. Афоризмы Колетт Дмитрий Косой Запись
Лакан. Объект сопротивления Дмитрий Косой Запись
мода Дмитрий Косой Запись
бесполое Тела и эротика Дмитрий Косой Запись
объект сопротивления и Тело Матери Дмитрий Косой Запись
счастье и бесполое Тела Дмитрий Косой Запись
Руссо. Объект сопротивления Дмитрий Косой Запись
бесполое Тела и пол Дмитрий Косой Запись
бесполое Тела и секс Дмитрий Косой Запись
язык и его предназначение Дмитрий Косой Запись