постмодернизм как понятие

Аватар пользователя Дмитрий Косой
Систематизация и связи
История философии
Ссылка на философа, ученого, которому посвящена запись: 
"знание становится главной экономической силой производства в потоке, омывающем национальные государства" - знание не может быть силой, это материал всего лишь, и если к нему кто-то прибегает, значит кому-то нужно, и поэтому сводить постмодернизм к значению знания несколько наивно. Понятие постмодернизм также пустое если в него вкладывается смысл, скорее это манифестация чего-то, и у каждого философа это что-то своё, а вне какой-то связи само понятие ничего не значит. Постмодернизм начинается с Ницше, а значит и его можно назвать зачинателем этого движения. Почему Ницше, а не Толстой или Витгенштейн, что не слабее, а потому что влияние за него говорит, и не важно какой Ницше мыслитель, а важно влияние превосходящее всех вместе взятых и посде него. Именно всмотревшись в творчество Ницше можно понять и откуда постмодернизм черпал вдохновение. Ницше был шизоидом в мышлении и легко вертел смыслами, а 20 век как-раз вошёл в это состояние, и получается что философия Ницше опередила время, и не случайно первый его открыл для философов Хайдеггер, а обыватель уже и ранее был захвачен верчением смыслов, какового в истории не было. Постмодернизм открыл в философии важную веху, он поставил на место то, чем раньше пользовались, а это пустые смыслы, и которые все, решая по разному свою задачу, хотели уже к чему-то применить. Рациональность наконец потерпела фиаско, так как неосновательность её была показана Ницше, и открылись возможности шизоидного Тела, доселе и не применяемые, а скорее изгоняемые из разума. Почему Фуко и был так увлечён психическими отклонениями и Кораблями дураков отправляемыми в море, этим он как-бы понимал их в плане ценностей шизоидного Тела, и которые сейчас уже в тренде. Философия всегда была служанкой времени в котором и существовала, и тренд постмодернизма философии был необходимым, в плане преодоления устаревшей рациональности до прихода новой. Модернизм был стремлением строить, а постмодернизм упаковывать то, что уже есть навороченного, и поэтому отличие этих движений только в прагматике, что хорошо видно по Путину и Трампу, где всякая мораль и порядочность потерпели фиаско, и главный тренд: всё можно, и только на практике, а болтовня выносится в телешоу, где холуи обосновывают всё что-угодно, для тех кто что-то "решает". Многие обратили внимание что политики, чиновники, немного не в себе, но так кажется, это как-раз их естественное состояние, а не искусственное как у прежних политиков делающих себе реноме, как например Горбачёв, и где он оказался? Ельцин и перехватил его на ходу, и Путина потом поставил. При Ельцине и пришли прагматики, аферисты, а не люди чести и достоинства, что и сейчас тоже происходит, один Чубайс чего стоит, и камарилья Гайдара вводившего свободный рынок в России. Здесь важен не первопроходец Ельцин, его только можно уважать как увидевшего тренд, а не фуфло, а вот учёная братва вроде Собчака и прочих, только ударила в грязь лицом не распознав этот тренд. Философия во всём этом безобразии не виновата, она во времени, такое везде, а не только в России. Кто ходит в книжные магазины может убедиться в этом, что только не пишут, притом все кому не лень, а раньше на это разрешение надо было брать, или деньги свои вкладывать в вымученные тексты, и даже интернета мало, люди читают всё, и мистиков, и фантазёров, и всё это на потребу шизоиду. Самый наглядный "постмодернизм" во всём своём обличии мы видим в разгоне протестующих, ведь казалось бы нет повода для этого, но это так кажется, ведь работает принцип: всё можно объяснить. Рациональность разного происхождения, от единого Тела индивида, или от шизоидного в бесполом Тела, и это совершенно разные типы, первый как самостоятельный, а второй как зависимый от конъюктуры, они могут либо совмещаться, а то и вообще не знать друг друга в практике мышления индивида, и ко второму относятся как правило большинство философов, а к первому здравомыслящие, как Конфуций. Это не значит какой тип мышления лучше или хуже, нет вообще единообразия в мышлении индивида.
 
Для Лиотара наступление эпохи постмодерна связано с возникновением постиндустриального общества (осмысленного в работах Дэниела Белла и Алена Турена), в рамках которого знание становится главной экономической силой производства в потоке, омывающем национальные государства, но в то же время теряет свою традиционную легитимацию. Ибо если общество теперь лучше понимать не как органическое целое и не как дуалистическое поле конфликта (Парсонс и Маркс), но как паутину лингвистических коммуникаций, то сам язык – «совокупная социальная связь»– состоит из множества различных игр, чьи правила несопоставимы и инвариантны к взаимосвязям. В этих условиях наука оказывается не более чем одной из языковых игр: она не может более претендовать на имперские привилегии по отношению к иным формам знания, как то было в эпоху модерна. Действительно, ее право на превосходство в качестве денотативной истины над нарративными стилями обыденного знания маскирует основу ее легитимации, традиционно опирающуюся в свою очередь на две формы большого нарратива. Первая из них имеет исток во французской революции и рассказывает историю о человечестве как героическом деятеле, освобождающем самого себя через продвижение в познании; вторая, происходящая от немецкого идеализма, рассказывает историю о духе как последовательном развертывании истины. Таковы великие легитимизирующие мифы модерна. 
Определяющей характеристикой состояния постмодерна, напротив, является утрата доверия к этим метанарративам. По мнению Лиотара, их упразднило имманентное развитие самих наук: с одной стороны, становление плюрализма в аргументации, обусловленное распространением парадоксов и паралогизмов, предвосхищенных в философии Ницше, Витгенштейна и Левинаса; с другой стороны, технизация доказательства, где дорогостоящая машинерия, используемая капиталом или государством, сводит «истину» к «результативности». Наука на службе власти находит новую легитимацию в эффективности. Однако подлинная прагматика постмодернистской науки лежит не в совершении результативного, но в производстве паралогического – в микрофизике, фракталах, открытии хаоса, «теоретизации собственной эволюции как дискретной, катастрофической, непоправимой и парадоксальной». Если мечта о консенсусе остается пережитком ностальгии по эмансипации, то нарративы как таковые не исчезают, а становятся малыми и конкурирующими друг с другом: «малые нарративы остаются важнейшей формой научного воображения». Его социальным аналогом, рассмотрением которого заканчивается «Состояние постмодерна», выступает тенденция к использованию во всех сферах человеческого бытия (профессиональной, аффективной, сексуальной, культурной, политической) временного контракта, который является более экономичной, гибкой и творческой связью, чем обязательства эпохи модерна. Если даже «система» и предпочитает именно такую форму, то она все равно не полностью подчиняется ей. «Мы должны радоваться, – завершает Лиотар свою мысль, – что эта форма является умеренной и смешанной, поскольку любая чистая альтернатива системе обречена повторять то, чему она хочет противостоять». 
В конце 70-х годов эссеистические работы Хассана, посвященные преимущественно литературе, еще не были объединены в один сборник, а работы Дженкса ограничивались архитектурой. В этих условиях «Состояние постмодерна» (и по названию, и по теме) было первой книгой, которая трактовала постмодерн как радикальное изменение во всех сферах человеческого существования. Позиция философа обеспечила ей значительно более широкую аудиторию, нежели та, которой могли похвастаться предшественники: «Состояние постмодерна» и по сей день остается наиболее цитируемой работой по теме. Однако будучи рассмотренной вне контекста остального творчества Лиотара, как это обычно происходит, книга дает превратное представление о его собственной интеллектуальной позиции. Действительно, «Состояние постмодерна», написанное как официальный отчет, ограничивается преимущественно эпистемологической судьбой естественных наук, представление Лиотара о которых, как он сам позже признавал, было более чем ограниченным. Он приписывал им когнитивный плюрализм, основанный на понятии (новом для франкоязычной аудитории, но давно уже тривиальном для англосаксонской) о различных, несопоставимых языковых играх. Часто отмечаемая некогерентность ранней концепции Витгенштейна была просто подправлена заявлением Лиотара о том, что таковые игры являются как автаркичными, так и соперничающими, как если бы инстанции, не имеющие общего знаменателя, могли войти друг с другом в конфликт. В этом смысле последующее влияние книги было обратно пропорционально ее интеллектуальному значению, поскольку она способствовала релятивизму весьма низкого пошиба, который – как друзьями, так и врагами – нередко воспринимается в качестве ключевого признака постмодернизма. 
Якобы научная система лиотаровского «отчета о знании» оставила без внимания искусство и политику. Курьез заключается в том, что именно они были главной страстью философа. Будучи членом радикальной ультралевой организации «Социализм или варварство», Лиотар в течение десятилетия (1954–1964) показал себя весьма проницательным обозревателем войны в Алжире, а затем еще два года продолжал активную деятельность в отколовшейся от «Социализма» группировке «Рабочая власть». Придя к убеждению, что пролетариат более не является революционным субъектом, способным бросить вызов капитализму, Лиотар порвал с этой группировкой, продолжив свою деятельность в университетской среде Нантерра в 1968 г., и все еще продолжал комментировать Маркса для бунтовщиков вплоть до 1969 г. Однако когда волнения во Франции улеглись, идеалы Лиотара изменились. Его первая большая философская работа «Дискурс, фигура» (1971) в качестве фундамента для теории искусства (с примерами из поэзии и живописи) предложила фигуративнную интерпретацию фрейдистских импульсов, в противоположность лакановскому лингвистическому подходу к бессознательному. 
К моменту написания «Смещения, исходя из Маркса и Фрейда» (1973) Лиотар пришел к более радикальным политическим выводам. «При капитале разум, – заявил он, – уже стоит у власти. Мы хотим уничтожить капитал не потому, что он иррационален, но именно потому, что он рационален. Разум и власть – одно и то же». «В капитализме нет ничего, нет диалектики, которая привела бы к его подавлению и преодолению в социализме: социализм, как теперь уже очевидно всем, тождественен капитализму. Вся критика весьма далека от действенности, она только укрепляет его». Единственное, что может уничтожить капитализм, – это «сдвиги в желании» у молодежи: прочь от либидинальных инвестиций в систему к такой манере поведения, когда «единственной направляющей является аффективная напряженность и умножение либидинальной силы». Роль представителей передового искусства (ранее – ОПОЯЗа, футуризма и ЛЕФа в России; теперь – Ротко, Кейджа или Каннингема в Америке) заключается в том, чтобы разрушить препятствия на пути высвобождения этого желания посредством предания огню форм устоявшейся реальности. В этом смысле искусство лежит в основе любой протестной политики. «Для меня как политика (которым я был и, возможно, остаюсь) эстетика никогда не являлась отговоркой или комфортабельным отступлением: она была разломом, трещиной, по которой можно добраться до недр политической сцены, той пещерой, из которой нутро этой сцены можно наблюдать в перевернутом виде или вывернутым наизнанку». 
В «Либидинальной экономии» Лиотар сделал еще один шаг вперед. Здесь не было критики Маркса в наивном духе Касториадиса или Бодрийяра, во имя культа творчества или ностальгического мифа о символическом обмене. Чтобы разоблачить «желание, именуемое Марксом», необходима полная перекодировка политической экономии в либидинальную, которая не уклоняется от истины, заключающейся в том, что сама эксплуатация обыкновенно переживалась – даже рабочими ранней индустриальной эпохи – как эротическое удовольствие: мазохистское или истерическое наслаждение от разрушения физического здоровья в шахтах или на фабриках, или утраты персональной идентичности в анонимных трущобах. Капитал был и остается желаем теми, над кем он господствует. Бунт против него происходит только тогда, когда удовольствие, которое он доставляет, становится «непереносимым»; в этом и заключается внезапный прорыв к новым горизонтам. Однако эти горизонты не имеют ничего общего с традиционным ханжеством левых. Как не было отчуждения при общественных инвестициях в капитал, так и при изъятии капиталовложений «нет либидинального достоинства, либидинальной свободы и либидинального братства» – это лишь вопрос новых аффективных напряженностей. 
Более существенной подоплекой движения Лиотара от революционного социализма к нигилистическому гедонизму была, конечно, эволюция самой Пятой республики. Голлистский консенсус начала 60-х годов убедил его в том, что рабочий класс теперь сущностно интегрирован в капитализм. Брожение конца 60-х дало Лиотару надежду, что не класс, но поколение – молодежь всего мира – сможет стать буревестником революции. Эйфорическая волна потребления, захлестнувшая страну в начале-середине 70-х, привела к распространенной тогда теоретической трактовке капитализма как хорошо отлаженной машины желания. В 1976 г., однако, социалисты и коммунисты договорились об общей программе, в связи с чем у них появились неплохие шансы победить на следующих парламентских выборах. Перспектива появления – впервые после начала холодной войны – коммунистов в правительстве произвела панику в респектабельных кругах, обусловив мощную идеологическую контратаку. Результатом стала стремительная раскрутка «новых философов», группы бывших публицистов образца 1968 г., покровительствуемых медиа и Елисейским дворцом. 
При всем непостоянстве политической траектории Лиотара в ней присутствовала одна константа. «Социализм или варварство» изначально был откровенно антикоммунистической организацией, и именно антикоммунизм оставался неискоренимым элементом мировоззрения Лиотара, как ни изменялись его настроения и убеждения. В 1974 г. он сильно удивил своих американских друзей, признавшись, что в качестве президента предпочел бы Жискара, поскольку Миттерана поддерживали коммунисты. Впрочем, несмотря на это, перед выборами 1978 г., когда опасность вхождения коммунистов в правительство была очевидной, Лиотар испытывал двойственное отношение к «новым философам». С одной стороны, их яростная атака на коммунизм была полезна; с другой, они были небольшим кружком, получившим известность благодаря компрометирующей поддержке официальной власти. Вмешательство Лиотара в предвыборные дебаты, сардонический диалог «Языческие наставления» были и защитой, и осмеянием «новых философов». Именно в этой работе 1977 г. Лиотар впервые сформулировал идею метанарративов, впоследствии столь детально развернутую в «Состоянии постмодерна», и предельно ясно определил ее мишень. У истоков термина лежит один из «главных нарративов» – марксизм. К счастью, его влияние теперь, наконец, подверглось эрозии благодаря бесчисленным свидетельствам о ГУЛАГе. Конечно, на Западе существовал также другой большой нарратив – о капитале; но он был предпочтительнее нарратива Партии в силу своей «безбожности»: «Капитализм не имеет почтения ни к какой истории», ибо «его нарратив – обо всем и ни о чем».

https://www.litres.ru/perri-anderson/istoki-postmoder..
Связанные материалы Тип
постмодернизм как проблема Дмитрий Косой Запись