Гоббс как философ

Аватар пользователя Дмитрий Косой
Систематизация и связи
Онтология
Ссылка на философа, ученого, которому посвящена запись: 
"Граждане государства, которое Гоббс уподобляет Левиафану, разумны, расчетливы, эгоистичны и договороспособны" - "эгоизм" - религиозное понятие, а разумность и расчётливость вторичны биополу, а первична "потребность" его в социуме, а неудовлетворение потребности ведёт к разумности и расчётливости. "Они (граждане), как утверждает Гоббс, изначально находились в естественном состоянии. Но это состояние не могло не превратиться в войну всех против всех"- это фантазия Гоббса, во-первых биопол и не знает что такое война, и знать об этом он может  в социуме от толпы только, а биопол выступает за "всё" против всех, что не война, а "стремление" к превосходству в выбранной им сфере жизни, и по ходу стремления всякое бывает. "поскольку силы и способности у всех людей примерно равны, в войне не может быть победителя" - "силы" не могут быть равными, так как они могут неправильно или неверно использоваться, как и способности, а значит сила и не делает гражданам чего-либо хорошего, а только если плохое, и на чём основана власть диктатора. "чтобы прекратить убийственные распри, люди заключают договор" - во-первых не договор, а соглашение, что совсем другое, соглашение не предполагает сторон в отличие от договора, и Гоббс не аккуратен в понятиях. Договор имеющий для граждан значение заключается только в УК РФ, но либерал-фашизм легко обходит его, штампуя всё новые и более изощрённые уголовные законы на потребу режиму и холуям его, против граждан. Идея договора правового была высказана ещё Руссо, но идиоты правоведы обошли этот замечательный трактат "Ни народа, ни суверена еще нет в момент заключения договора, как нет и образующих народ граждан" - это оригинальная мысль Гоббса, сувереном всегда является биопол, до гражданского в социуме состояния разумеется, и не договор конечно что-то определяет, а "сила" будущего суверена, которым может оказаться любой биопол, и это зависит от рождения его в определённых условиях и при определённых событиях, а также времени историческом, так как сила во всякое время разная может решать, как и зависящая от событий, быть тебе сувереном, или нет. Пример по рукой, Путин будучи пустым местом вдруг стал сувереном. Гобсс здесь всё переворачивает, где никто ничего не значит, а значит только суверен, и всё имеется для него, а иначе откуда является договор, и кто его пишет, разумеется кроме суверена, и холуёв при нём, некому писать. Американская Конституция так и писалась, когда ничего не было, и вдруг стало, и потому смешная получилась. Кстати, Конституция не является договором общественным, где есть право, а только декларацией для суверена, и потому российский суверен с холуями всё время меняет её под свои потребности сомнительного свойства. Гоббс типичный либерал, и ещё до эпохи либерализма, и пустозвонство, и хорошая логика, сочетаются в нём, и мне чем-то он напоминает Гайдара, прекрасно говорящего, и с приличной логикой, и не гражданским настроем.

Граждане государства, которое Гоббс уподобляет Левиафану, разумны, расчетливы, эгоистичны и договороспособны. Они, как утверждает Гоббс, изначально находились в естественном состоянии. Но это состояние не могло не превратиться в войну всех против всех. А поскольку силы и способности у всех людей примерно равны, в войне не может быть победителя. И вот, чтобы прекратить убийственные распри, люди заключают договор. Этот договор, в отличие от «государственных договоров», представлявших собой форму весьма обычного в Средние века приглашения князей на правление, не предполагает никаких готовых величин: его не заключают с одной стороны народ, а с другой — приглашаемый править суверен. Ни народа, ни суверена еще нет в момент заключения договора, как нет и образующих народ граждан. Общественный договор — это абсолютное учредительное событие: до него не было ничего, что относилось бы к гражданской истории. Это учредительное событие само по себе не наблюдаемо, оно входит в логическую конструкцию социальности как идея абсолютного начала, а в логическую конструкцию абсолютного учредительного события входит абсолютное иное социальности. Та самая война всех против всех, которая не просто морально порицается, но и теоретически отрицается почти всеми позднейшими теоретиками общественного договора, не может и не должна быть доказана как исторический факт, демонстрирована в качестве события или цепочки событий: битв, стычек и прочих конфликтов, которые якобы действительно подвели к общему решению договариваться. Договариваются же они о том, что каждый отказывается от своего «естественного» права на все и уступает право карать преступления особому лицу (или группе лиц), Суверену, с тем, однако, условием, что и другие поступят так же. С самим же Сувереном договоров никто не заключает, поэтому он, будучи гарантом всех прочих договоров, сам не нуждается в гарантиях: он им трансцендентен. Поэтому расторгнуть договор между собой граждане не могут: его соблюдение гарантировано Сувереном; расторгнуть же договор с ним они не могут, потому что не с ним его заключали. Разумеется, мы находим у Гоббса некоторые аргументы, используемые для подтверждения тезиса о первоначальном состоянии войны и заключении общественного договора. Однако их историческая сомнительность должна была давно уже превратить его теорию в бесполезный хлам. Этого не произошло, потому что важна здесь логическая сторона его позиции. Он принимает важное теоретическое решение, которое лишь отчасти маскирует ссылками на реальное положение дел. «Большинство из тех, кто писал когда-либо о государстве, исходят так или иначе из предположения ... о том, что человек есть животное, способное от природы к жизни в обществе. Греки говорят ξτπον πολιτικόν (существо, живущее в государстве). На этом основании они строят учение о государстве таким образом, что, по их представлениям, для сохранения мира и управления всем родом человеческим нужно только, чтобы люди согласились на некоторые условия договора, которые они называют законами. Эта аксиома, хотя и принимаемая большинством, тем не менее ложна, и ошибочность ее исходит из слишком несерьезного отношения к человеческой при­роде». На самом деле люди изначально боятся друг друга, утверждает Гоббс. В знаменитом втором примечании ко второму параграфу первой главы первой книги трактата «О гражданине» он дает исчерпывающие разъяснения: «Я понимаю под словом „страх“ определенное предвидение будущего зла. Я отнюдь не считаю [стремление к] бегству единственным свойством страха. Тот, кто испуган, склонен также к недоверию, подозрительности, чуткому вниманию, предосторожностям, которые позволили бы не бояться». Фундаментальный страх представляет собой, иными словами, не событие (испуг), но состояние, подобно тому, как и война, по Гоббсу, это не битва (событие), но состояние (постоянно сказывающаяся воля к борьбе путем сражения). Этот страх, в сущности, непреодолим: в том же примечании Гоббс проговаривается: мы закрываем двери, ложась спать, говорит он, мы берем оружие, отправляясь путешествовать: разве о догосударственном состоянии здесь речь? Конечно, нет. И все-таки взаимная враждебность людей слишком велика, чтобы мы всякий раз без опасений доверили другому жизнь и собственность. Откуда же берется эта враждебность? Гоббс говорит (в главе XVII, открывающей вторую, главную часть «Левиафана»), что ее источником являются естественные страсти, увлекающие нас к пристрастию, гордости и мести. Разумно было бы следовать естественным законам, то есть справедливости, скромности, милосердию, но они противоречат естественным страстям, а без страха понести наказание никто не откажется от преимуществ, какие дает их нарушение. Правда, Гоббс называет среди человеческих страстей (в главе VI «Левиафана») и благоволение, и доброту, и великодушие, и даже любознательность, присущую из всех живых существ одному только человеку. Почему же не эти страсти берут верх? Все дело в том, что человек действует не только на основании страсти, но на основании обдумывания предвидимых последствий своих действий. В зависимости от того, что оказывается в конце цепочки таких следствий, он может говорить о видимом добре или зле. И, приобретая таким образом опыт, человек стремится не к одному только событию удовлетворения, но «к тому, чтобы навсегда обеспечить удовлетворение своих будущих желаний. Вот почему произвольные действия и склонности всех людей имеют целью не только добывание, но и обеспечение благополучной жизни и различаются между собой лишь в отношении путей, причем это различие обусловливается отчасти различием страстей в разных людях, а отчасти различием знаний и мнений, которые разные люди имеют о причинах, производящих желаемое следствие». Как и в определении войны, мы видим здесь различение события и состояния. А состояние предполагает знание о надежном, гарантированном достижении, что, в свою очередь, возможно благодаря опытному предвидению и благодаря власти.

Связанные материалы Тип
Индивид и право Дмитрий Косой Запись
феномен ГКЧП Дмитрий Косой Запись